Подарки для гостей на день рождения малыша


Подарки для гостей на день рождения малыша
Подарки для гостей на день рождения малыша
Подарки для гостей на день рождения малыша
Подарки для гостей на день рождения малыша

Главная → Культура → Александр Печерский - герой еврейского народа. Он уничтожил лагерь смерти Собибор / Героизм не имеет срока давности Александр Печерский - герой еврейского народа. Он уничтожил лагерь смерти Собибор / Героизм не имеет срока давности

70-летие восстания в лагере смерти Собибор (Польша) торжественно отмечено в Мемориальной синагоге на Поклонной горе. Музей Холокоста хранит свидетельства мужества и силы духа, разрушившие немецкий механизм уничтожения. Создатель плана и лидер восстания — Александр Печерский, силой своего духа и внешности — это был 2-х метровый гигант с лицом Тихонова-Штирлица:


На фото: Александр Печерский с женой — Ольгой, 50-е годы

Он внушил людям в лагере волю к победе и создал гениальный план возмездия.. Посол Болгарии Бойко Концев отметил, что участники восстания не спасали свою жизнь (лагерь смерти «перерабатывал» в день до 3000 человек, согласно плану нацисткому уничтожения евреев) — они боролись за свою честь и победили..

 

Почетными гостями мероприятия стали член Общественной Палаты РФ Николай Свнидзе, министр посольства Израиля Ольга Слов, и посол ФРГ Ульрих Бранденбург, посол Болгарии Бойко Коцев, писатель Лев Симкин, режиссер Соломон Шульман и целый ряд других известных людей. К сожалению не приехали официальные лица России — не было представителей МИД РФ и Минобороны, не появился и представитель мэрии Москвы (ожидался зам. мэра Леонид Печтаников).

Выступление Николая Сванизде:

 

 

Восстание в лагере позволило отомстить немецким палачам — офицерам лагеря, большинство которых было убито за 1,5 часа, прошедшие от начала действий до прорыва заключенных на свободу — 150 человек  сумели уйти к партизанам. Лагерь смерти Собибор навсегда прекратил свою работу 14 октября 1943 года..

 

Выступление Льва Симкина:

 

 

Отрывок из книги Льва Симкина «Полтора часа возмездия», предоставленный автором:

Упрямство духа (Вместо предисловия)

И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу? (Библия. Новый Завет, «Апокалипсис св. Ап. Иоанна Богослова»)

Помните сюжет тарантиновских «Бесславных ублюдков»? Группа американских солдат-евреев во главе с лейтенантом, которого сыграл Брэд Питт, мстит за Холокост: забивает эсэсовцев бейсбольной битой и снимает с них скальпы, а если и оставляет кого в живых, то у того на лбу вырезают свастику, чтобы не смог скрыть свое прошлое. Зрителям — не всем, конечно, многие ведь восприняли фильм как кощунство — пришлась по нраву идея отплатить гитлеровским извергам той же монетой: око за око, зуб за зуб. Они с удовольствием включились в затеянную режиссером игру, материализовавшего мечту о сопротивлении и мести.

При этом никто из них ни на секунду не поверил в подобное, пребывая в полной уверенности, что ничего такого не только не было в действительности, но и быть не могло, ведь евреи, как всем известно, покорно шли на плаху, уготованную для них нацистами. Для самого же Квентина Тарантино, думаю, правда вообще не имела значения — его любовь к кино равносильна вере в то, что оно в силах переделать действительность.

А историю вовсе не обязательно переделывать. Ее надо знать. Например, эпизод, случившийся 14 октября 1943 года на одной гитлеровских «фабрик смерти», предназначенных для «окончательного решения еврейского вопроса» — в расположенном на территории Польши концентрационном лагере Собибор.

Осенью 1943 года это все еще был глубокий немецкий тыл, далеко от линии фронта. Здесь в течение полутора лет душили в газовых камерах евреев, свезенных со всех концов Европы (общая цифра убитых — 170 тысяч человек, по одним подсчетам, и 250 тысяч по другим). 14 октября все было иначе — заключенные, не дожидаясь предназначенной им участи, топорами убивали своих мучителей-эсэсовцев, одного за другим, одного за другим… Многие из жертв вырвались на свободу, полусотне удалось дожить до конца войны, а до него оставалось еще долгих полтора года. Восстание — единственное успешное восстание в нацистском концлагере — возглавил советский военнопленный Александр Печерский. На подготовку задуманного ему понадобилось двадцать два дня, ровно столько он пробыл в Собиборе. Само же восстание длилось полтора часа — полтора часа возмездия.

…История эта мне была в общих чертах известна, но по-настоящему захватила, когда весной 2012 года в библиотеке Музея Холокоста в Вашингтоне на глаза попалась копия одного уголовного дела полувековой давности, бывшего предметом рассмотрения военного трибунала Киевского военного округа. В далеком 1962 году в Киеве судили Эммануила Шульца (он же Вертоградов), Филиппа Левчишина, Сергея Василенко и других охранников Собибора (всего одиннадцать человек) по обвинению в преступлениях, предусмотренных статьей 56 Уголовного кодекса Украинской ССР ( «измена Родине»). Эти фамилии мне ни о чем не говорили, и я старался побыстрее пролистать на дисплее многотомное дело (всего в нем 36 томов), покуда не наткнулся на фамилию Печерский. В двух протоколах сохранились свидетельские показания Печерского Александра Ароновича, данные на предварительном следствии, а потом и в судебном заседании[i]. Неужели того самого Печерского? Неужели об этих документах ничего не известно историкам?

О том, что Печерский выступал свидетелем на судебном процессе в Киеве, сообщается едва ли не во всех изданиях, посвященных Собибору. Однако дата этого процесса везде указывается неверно – 1963 год, тогда как суд состоялся и приговор был вынесен в марте 1962 года. Объясняется это тем, что сам процесс был закрыт для публики, и первое и единственное о нем сообщение в советской печати, на которое и ссылаются историки, случилось лишь год спустя (статья «Страшная тень Собибура» была опубликована в газете «Красная звезда» 13 апреля 1963 года). Дело же долго хранилось за семью печатями в архиве КГБ при Совете министров УССР, а потом — Службы безопасности Украины.

Каким же образом копии материалов «киевского процесса» (так будем его называть) оказались в Вашингтоне? С тех пор как на постсоветском пространстве открылись архивы, сотрудники музея, и прежде всего историк Вадим Альцкан, путешествуют по столицам бывших союзных республик и копируют все, что связано с Холокостом. Так копии нескольких тысяч уголовных дел оказались собраны на микрофильмах и микрофишах в одном месте, в библиотеке вашингтонского Музея Холокоста, причем в свободном, заметьте, доступе. Тем не менее, похоже, что это дело никто до меня не читал — разумеется, с тех пор как его рассекретили.

Итак, передо мной оказались неизвестные материалы о герое. Естественно, захотелось поделиться ими с другими. Однако торопиться с их обнародованием я не стал. По очень простой причине – боялся опростоволоситься, поскольку толком не был знаком с общеизвестными материалами. Уж очень не хотелось оказаться в положении студентов одного из пединститутов, пригласивших Корнея Ивановича Чуковского почитать «что-нибудь из неопубликованного Блока». Дедушка Корней отказал им со словами: «зачем же я буду вам читать неопубликованного Блока, когда вы и опубликованного-то не читали».

Так вот, из опубликованного известно, что Собибор — это маленький полустанок в Люблинском воеводстве Польши, вдали от больших  городов и основных железнодорожных маршрутов, где в марте 1942 года по специальному приказу Гиммлера был построен секретный концентрационный лагерь. Собибор был одним из трех фабрик смерти (еще Белжец и Треблинка), выстроенных на территории Польши в рамках государственной программы Третьего рейха, согласно которой предполагалось провести «переселение» (кодовое обозначение убийства) большей части еврейского населения Европы. Лагеря находились в отдалённых областях, однако вблизи железных дорог, по которым евреев вывозили в Польшу. Польша стала ареной массового, «индустриального» убийства европейского еврейства по причине высокой концентрации там евреев и возможности обеспечить секретность убийств. На территории стран Западной Европы их практически не убивали, в глазах западноевропейцев, перед которыми нацисты хотели казаться цивилизованными, это была депортация, не более того. Эшелон за эшелоном с евреями из стран Европы отправлялись в лагеря смерти.  Людей доставляли к ближайшей железнодорожной станции, а затем загоняли в вагоны для перевозки скота. Путь к лагерям уничтожения иногда занимал несколько часов, а иногда растягивался на несколько дней. Многие умирали ещё в пути.

Программа  получила название «Операция „Рейнхард“ по имени убитого партизанами в Праге шефа РСХА Рейнхарда Гейдриха, того самого, который созвал 20 января 1942 года Ванзейскую конференцию об «окончательном решении еврейского вопроса». Есть и другая, менее достоверная версия, согласно которой операция названа именем государственного секретаря министерства финансов Фрица Рейнхарда. По-видимому, появление этой версии вызвано тем, что целью нацистов было не только массовое уничтожение еврейского населения, но и присвоение его собственности – по данным американского историка Питера Блэка, «операция Рейнхард» принесла Третьему рейху огромные богатства — 178,7 млн рейхсмарок, и это не считая вагонов текстиля и прочего имущества[ii]. Вероятно, ее можно посчитать центральным эпизодом постепенно нараставшего Холокоста, логичным продолжением экономического бойкота евреев и отъема их бизнеса, лишения гражданских прав и изоляции в гетто. Одновременно и в короткие сроки,  за полтора года существования трех этих лагерей в них было убито около двух миллионов человек, при относительно небольших затратах, участии самих узников в обслуживании процесса уничтожения и минимальном присутствии немецкого личного состава.

В каждом из них было занято от 20 до 30 человек эсэсовцев и от 100 до 120 охранников, так называемых «травников», прозванных так по имени места расположения специального лагеря для подготовки кадров, предназначенных для ликвидации еврейского населения. Как видим, для всей «операции» нацистам потребовалось на удивление мало персонала. Всего же в школе СС Травники, оборудованной в здании бывшего сахарного завода в 40 километрах юго-восточнее Люблина, с октября 1941 по май 1944 года прошли обучение около пяти тысяч человек. Одиннадцать выпускников этого специфического учебного заведения как раз и судили в Киеве в марте 1962 года.

В СССР информация о событиях в Собиборе впервые появилась 6 августа 1944 года в опубликованном газетой «Красная звезда» очерке Василия Гроссмана «В городах и селах Польши». Более подробно о лагере и о восстании в нем рассказала «Комсомольская правда» 2 сентября того же года в корреспонденции А.Рутмана и С.Красильщика под названием «Фабрика смерти в Собибуре[iii]». Авторы корреспонденции вскоре после освобождения Красной армией западных районов Украины и Белоруссии встретили там нескольких уцелевших узников Собибора, которые рассказали им о том, «что видели, что пережили за колючей проволокой немецкого концлагеря».

В августе 1944 года бежавший из Собибора Александр Печерский находился недалеко от Москвы, где формировался 15-й отдельный штурмовой стрелковый батальон. Туда его зачислили после соединения партизанского отряда, где он воевал после побега, с Красной армией и последующей «фильтрации». Командир батальона майор Андреев, впечатленный рассказом Печерского о пережитом, вопреки правилам, разрешил ему поехать в Москву и посоветовал рассказать о восстании в Собиборе Алексею Николаевичу Толстому. Писатель входил в созданную в 1942 году «Чрезвычайную государственную комиссию по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причинённого ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР (ЧГК)». Но его историю выслушал не он, а Вениамин Каверин и Павел Антокольский. На ее основе они написали очерк, предназначенный для «Черной книги» — предпринятого по инициативе Альберта Эйнштейна собрания свидетельств о зверствах нацистов в отношении еврейского народа. Сама «Черная книга» так тогда и не вышла, а очерк П. Антокольского и В. Каверина «Восстание в Собибуре» был опубликован в журнале «Знамя» в апрельском номере 1945 года.

В 1945 году в Ростове-на-Дону, городе, где Александр Печерский рос и учился, небольшим тиражом вышла его брошюра «Восстание в Собибуровском лагере». Это первая книга о восстании в нацистском концлагере, к тому же написанная его организатором. Разумеется, в тексте о лагере, где были одни только евреи и никого другого среди восставших быть не могло, слово «еврей» не упомянуто ни разу. Правда, в 1946 году в Москве была издана еще одна брошюра Печерского «Дер уфштанд ин Собибур» ( «Восстание в Собибуре») в литературной обработке Н. Лурье, где все было названо своими именами, что объяснялось языком брошюры — идиш. Обе брошюры не лишены неточностей — да их и не могло не быть, ведь автор провел в лагере совсем недолгое время и не мог в 1945 году знать всех деталей, точных имен эсэсовцев и т.д. За минувшие годы издано немало книг о случившемся в Собиборе, и даже в них, основанных на документах и скрупулезно собранных свидетельствах всех выживших, есть расхождения в описании последовательности событий и каких-то частностей.

Между прочим, это чудо, что оба издания вообще увидели свет. Спустя год или два они могли не состояться вовсе — напомню, в 1947 году по команде ЦК был рассыпан набор «Черной книги» вместе с очерком о Собиборе. «Чтение этой книги… создает ложное представление об истинном характере фашизма и его организаций, — так заведующий Управлением пропаганды ЦК ВКП (б) Г.Ф. Александров в докладной записке А.А. Жданову обосновал нецелесообразность ее издания. — …У читателя невольно создается впечатление, что немцы воевали против СССР только с целью уничтожения евреев. По отношению же к русским, украинцам, белорусам, литовцам, латышам и другим национальностям Советского Союза немцы якобы относились снисходительно[iv]».

Надо сказать, что партия и прежде замалчивала геноцид евреев на оккупированной территории. Достаточно сказать, что за всю войну в ежедневных сводках Совинформбюро не было ничего или почти ничего (за малым исключением) о гетто и казнях их обитателей, о массовых убийствах евреев. И в листовках, разбрасываемых над оккупированной территорией, не было ни слова о помощи уцелевшему еврейскому населению.

После этого — как отрезало, длительный перерыв. Было, правда, два исключения. Это две книги, вышедшие в 1964 и 1989 году, обе — не вполне документальные, но и не то чтобы полностью выдуманные.

Первая — повесть «Возвращение нежелательно» В. Томина и А. Синельникова. Авторы понимали, что у них неизбежно возникнут трудности с изданием документальной книги о восстании евреев, в которой никто, кроме евреев, не фигурирует, и все фамилии и имена исключительно еврейские. Поэтому слово «евреи» в ней отсутствует и изменены многие имена и фамилии. Но, самое поразительное, что даже фамилию организатора восстания в то время можно было упомянуть лишь с разрешения органов госбезопасности.

Есть смысл привести текст не публиковавшегося прежде письма, адресованного главным редактором издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» В. Осиповым «председателю КГБ СССР товарищу Семичастному В. Е.»: «Издательство предполагает выпустить книгу В. Томина и А. Синельникова „Возвращение нежелательно“, посвященную восстанию заключенных в гитлеровском лагере смерти Собибор в октябре 1943 года. Восстанием руководил советский офицер Александр Аронович Печерский, 1909 года рождения, проживающий в настоящее время в г. Ростове-на-Дону.  Просим вас сообщить, не располагает ли Комитет гос. безопасности сведениями, вызывающими возражения против упоминания А.А. Печерского в книге». Ответ за подписью генерал-майора Белоконева от 10 ноября 1962 года был лаконичен: «Возражений не имеется».

Вторую книгу, вышедшую в этот долгий период молчания о Собиборе, роман «Длинные тени» написал друг Печерского Михаил Лев, который сам во время войны бежал из немецкого плена, был начальником штаба партизанского полка в оккупированной Белоруссии, а после войны работал в редакции журнала «Советише Геймланд» ( «Советская родина»). Жанр предложил редактор издательства — публикация документальной книги о еврейском восстании в концлагере в восьмидесятые годы была невозможна. «Я бы сам не стал бы писать „Длинные тени“ как роман, с добавлением вымышленных героев, если бы редактор не сказал — иначе не пройдет», — рассказал мне после нашего знакомства автор «принудительно художественного» произведения Михаил Лев. Тем не менее, все главы романа, относящиеся к Печерскому, по его словам, носят сугубо документальный характер.

Наконец, уже в новом тысячелетии вышли два издания книги «Собибор. Восстание в лагере смерти», обобщающей разностороннюю информацию об этой чудовищной фабрике смерти и о беспрецедентном восстании узников-евреев (составители С.С. Виленский, Г.Б. Горбовицкий, Л.A. Терушкин).  Книга привела меня в Российский научно-просветительный центр Холокост к одному из ее авторов – заведующему архивом центра Леониду Терушкину, который стал для меня неиссякаемым источником знаний о времени и месте, где случились описываемые в этой книге трагические события.

На Западе о Собиборе издано много. Всех выживших собиборовцев не раз интервьюировали журналисты, историки анализировали документы из германских архивов. Я бы отдал предпочтение книгам Томаса Блатта «Из пепла Собибора» (1997 год) и Ричарда Рашке «Побег из Собибора» (1982 год). Томас Блатт — сам герой собиборских событий, а Ричард Рашке провел многочисленные интервью с Александром Печерским и многими другими выжившими узниками Собибора, путешествуя по всему миру и находя их в разных странах. Хочется также выделить книгу другого участника восстания Станислава Шмайзнера «Ад в Собиборе» (1968 год), исследование историка Ицхака Арада «Восстание в Собиборе» (1985 год). Особняком стоит книга Юлиуса Шелвиса «Лагерь уничтожения Собибор», вышедшая впервые в Нидерландах в 1993 году, английское издание которой 2007 года было подготовлено с участием Музея Холокоста в Вашингтоне и ряда английских и американских историков. Эта книга — не только свидетельство узника, но и серьезный исторический труд.

…Все перечисленное я читал, не в силах оторваться, чтобы понять, что же случилось в Собиборе 14 октября 1943 года, и что за личность инициировала это беспрецедентное событие. По счастью, сохранились видеозаписи Печерского, включенные в документальные фильмы «Восстание в Собиборе» Павла Когана и Лили Ван ден Берг (1989 год) и «Арифметика свободы» Александра Марутяна (2010 год).

Картина Квентина Тарантино тоже не случайно упомянута «во первых строках» моего текста. Казалось бы, нельзя представить что-либо более далекое от реальности, чем еврейские диверсанты, которые, словно индейцы в вестернах, снимают скальпы со своих врагов, а затем убивают Гитлера в парижском кинотеатре. Разумеется, не было этого, но скажите, разве вам никогда не приходила в голову мысль, что изверги-нацисты заслужили нечто подобное? Создателю «Бесславных ублюдков» не только пришла в голову эта мысль, он впервые решился  отойти от привычной голливудской продукции о гонении евреев и их пассивности. «Когда вы смотрите все эти фильмы о нацистах, это не только очень грустно, но, по-моему, еще и сильно разочаровывает, — признался Квентин Тарантино. — Неужели они все безропотно шли в эти вагоны? Неужели никто из них ничего не сделал?» После того как сценарий был готов, продюсер Лоуренс Бендер сказал ему: «Как твой партнер, я тебе благодарен, а как еврей, говорю тебе — „Спасибо, сукин ты сын, за то, что этот фильм — воплощение настоящей еврейской мечты“.

…Как оказалось, в Музее Холокоста в Вашингтоне хранится архив писателя Михаила Лева, и в нем не публиковавшиеся до сих пор письма и документы, касающиеся судьбы Александра Печерского после восстания в Собиборе[v]. Летом 2012 года в израильском городе Реховот мне посчастливилось познакомиться с девяностопятилетним Михаилом Левом, сохранившим и передавшим в музей всю собранную им переписку Александра Печерского. С первого дня дружбы с Печерским в течение полувека смыслом его жизни и содержанием написанных им книг стал Собибор, сохранение памяти о восстании.

Еще кое-что удалось узнать из бесед с дочерью Печерского Элеонорой, в замужестве Гриневич, и его внучкой Натальей Ладыченко, которые живут в Ростове-на-Дону, племянницей Печерского Верой Рафалович (живет в Бостоне США),  другом Печерского Лазарем Любарским (Тель-Авив).

Когда начинаешь чем-то всерьез интересоваться, материал сам идет к тебе в руки. Доказательство тому – случайный разговор со старым знакомым – писателем и тележурналистом Андреем Прокофьевым, воскликнувшим: «Да ведь это мой дядя Саша!». Оказалось, вторая жена Печерского Ольга Ивановна Котова — родная сестра его бабушки. С помощью Андрея Прокофьева мне удалось найти в Гомеле дочь Ольги Ивановны от первого брака Татьяну Котову и несколько раз с нею поговорить (за месяц до ее внезапной смерти в феврале 2013 года).

Постепенно совместились разговоры со всеми этими людьми (всем им огромная благодарность), прочитанные книги, материалы киевского процесса и других дел, письма Печерского.  По ходу дела стала вырисовываться картина происшедшего, которой можно было бы поделиться с читателем. Признаюсь, картина весьма неполная. Я не историк, и не собираюсь себя за него выдавать. Но Холокост всегда был со мной, и, естественно, у меня возникали связанные с ним вопросы. Мне показалось, что теперь я мог бы помочь кому-то сократить путь к ответам. В общем, можно было уже браться за перо, если бы не одна закавыка – в сознании никак не складывался образ героя.

Что же это был за человек — Александр Печерский? Казалось бы, узнать нетрудно, достаточно пару раз кликнуть мышкой, но как только я начал углубляться в его биографию, перестал понимать, что из опубликованного и разбросанного в Сети брать на веру, а что — нет. Скажем, как поверить в то, что он «начал войну лейтенантом, а закончил капитаном», чего никак не могло быть, поскольку между присвоением этих двух званий не было ничего, кроме плена и штурмового батальона, являвшегося разновидностью штрафбата? «Его звали политруком» – но, как оказалось, во время войны он не был даже коммунистом, вступил в компартию после и пробыл в ней совсем недолго. «После войны сидел в тюрьме» — нет, не сидел, «работал директором кинотеатра в Москве» — и этого не было, до самой смерти жил в Ростове-на-Дону.

Но дело даже не в этом, мифы, в конце концов, как-то можно отделить от правды. В другом дело – в несовпадении совершенного Александром Печерским подвига остальной его жизни. Вся она «до и после» может быть уложена в несколько строк автобиографии —  той самой, что писали в советское время при устройстве на работу, а если брать за образец нынешние резюме — то и того меньше. Родился в 1909 году. После школы, с 1931 по 1933 год, служил в армии. В 1933-м женился. В 1934-м родилась дочь. С 1936 года служил инспектором хозчасти в финансово-экономическом институте. Словом, до войны ни в чем особенно не преуспел, никаких выдающихся качеств не показал. В октябре 1943 года, когда он вошел в историю своим беспрецедентным подвигом, ему было 34 года. Жить оставалось еще 46 лет.

Ну до войны был молод, а после? Тоже ничего примечательного. Развелся, снова женился. Служил на скромной хозяйственной должности в том же институте. Затем короткое время работал театральным администратором, после чего попал под суд за мелкое злоупотребление, получил условный срок, после чего до самой пенсии работал на заводе рабочим. Жизнь, помещенная в эту краткую запись с лакуной в месте подвига, удивляет своей обыкновенностью.

Сам он не считал работу главным в своей жизни, во всяком случае, до сорокалетнего возраста все свободное время уделял театру, но дальше художественной самодеятельности не прыгнул. Мы не можем судить о качестве поставленных им спектаклей, однако они не выходили дальше межвузовского смотра драмкружков. Даже репертуар возглавляемого им драмкружка в Ростовском финансово-экономическом институте (где в 1947 году он поставил спектакли «Горская сказка» и «Юбилей» по А. П. Чехову) не отличался оригинальностью, а после его ухода из института театральный коллектив и вовсе прекратил свое существование.

Еще Печерский хорошо играл на фортепьяно и, как уверяют знавшие его люди, вполне профессионально сочинял музыку — нотные записи его сочинений сохранились у дочери. Михаил Лев вспоминает, как взял их у Печерского и показал Дмитрию Шостаковичу, у которого брал интервью в связи с его вокальным циклом «Из еврейской народной воэзии». Тот оставил у себя, посмотрел и на следующей встрече покачал головой — ничего заслуживающего внимания не увидел…

Лазарь Любарский, друг Печерского, рассказал мне о том, как в 1968 году из Москвы в Ростов приехал известный художник Меир Аксельрод, там у него была организована выставка. Как сообщает Википедия, в те годы художник создал серию акварельных работ «Гетто». Естественно, его не могла не заинтересовать встреча с героем еврейского сопротивления. Лазарь познакомил Аксельрода с Печерским, тот предложил ему позировать и немедленно приступил к его портрету. После двух сеансов, однако, художник отказался от замысла, объяснив Любарскому свой отказ тем, что не смог, как ни старался, увидеть в нем ровным счетом ничего героического.

«Зная редкое мужество Печерского, мы готовились увидеть некие героические черты в его облике, — это уже из опубликованного недавно в берлинской „Еврейской газете“ рассказа Михаила Румера о встрече с Печерским, состоявшейся в середине шестидесятых годов. — Какие черты? Не знаю. Но должно же быть в том, кто совершил подвиг, нечто выделяющее его среди фигур обыкновенного житейского ряда… Ведь надо же было решиться на такое: перерезать эсэсовцев, завладеть оружием, перебить охрану, уйти из лагеря через минные поля, воевать в партизанском отряде, а потом в штрафбате». Увы, ничего особенного собеседник в Печерском не заметил: «Передо мной сидел добродушный пожилой папаша, охотно рассказывающий о детях, внуках, о соседях, сослуживцах, гордящийся доброжелательностью и уважением со стороны своего окружения». К нему прекрасно относятся на заводе: «…и в завкоме, и в парткоме меня уважают»[vi].

Как так получилось, что человек, в мирное время ничем не примечательный — повторяю: ни до, ни после — стал одним из великих героев величайшей войны?

«Судьбу влечет к могущественным и властным…, — писал Стефан Цвейг в книге „Звездные часы человечества“[vii]. — Но иногда… она вдруг по странной прихоти бросается в объятия посредственности… И эти люди обычно испытывают не радость, а страх перед ответственностью, вовлекающей их в героику мировой игры, и почти всегда они выпускают из дрожащих рук нечаянно доставшуюся им судьбу… Одна-единственная решающая секунда… С презрением отталкивает она малодушного, лишь отважного возносит она огненной десницей до небес и причисляет к сонму героев».

Печерский не был ни могущественным, ни властным. Это как раз тот случай, когда в сонм героев попал обычный человек, проявивший отвагу и не уклонившийся от выпавшего ему жребия.

Цвейговские строки написаны до Второй мировой войны, обрушившей на рядовых людей невиданный трагический опыт. Этот опыт побудил кого-то из них совершить героические поступки, а кого-то — ужасные. Банальность зла, как было сказано Ханной Арендт, противостоит героике во все времена. Человеку доступны и вершины духа, и самые низменные проявления его животной ипостаси — каждый выбирает свой путь сам.

Впрочем, соотношение жизни и человека, который ее прожил – вещь непростая, они не всегда совпадают. Живущий,  по словам философа Михаила Эпштейна, порой бывает не столько автором, сколько персонажем собственной жизни. Причем характер человека и жанр его жизни могут не совпадать. Жизнь зависит от времени и места, от случая и судьбы.

Но тут слишком явное несовпадение тусклой жизни и ее сияющей вершины. Конечно, этому можно было бы найти самое простое объяснение. Ну попал человек в такую ситуацию, ну совершил героический поступок. Так вышло. А после прожил вполне заурядную жизнь. Но не может быть, чтобы заурядный человек совершил такое, уж больно уникален был его подвиг, чтобы говорить о случайности.

Судьба не может быть изменена — иначе это не была бы судьба. Человек же может изменить себя — иначе он не был бы человеком. Так полагал австрийский психиатр Виктор Франкл, узник нацистского концлагеря. Случайно не попал он ни в одну из «команд смерти». Закономерностью же счел он то, что сумел под ударами судьбы сохранить себя. Задавшись вопросом, в чем смысл перенесенных им испытаний, Франкл понял, что ему помогло выжить стремление к смыслу, в поисках которого человека направляет на верный путь его совесть и упрямство духа[viii]. Совестью и упрямством духа в полной мере обладал и Александр Печерский. Это и привело его в плеяду героев.

Что повлияло на выбор Александра Печерского, благодаря которому под его водительством жертвы, пусть и ненадолго, поменялись местами с палачами? Безусловно, в сердце Печерского стучал пепел десятков тысяч евреев, задушенных и сожженных в Собиборе. Он не был верующим иудеем, ему пришлось вспомнить о своем происхождении тогда, когда в плену его отделили от других военнопленных и отправили на «фабрику смерти». Будучи к тому же советским офицером, Печерский вел себя сообразно советскому мифу, ставшему в войну былью — помогал товарищам, проявлял заботу о слабых и бесстрашно шел на смерть за общее благо. Общее благо – это то, что отличает возмездие от мести, ведь одно и то же действие может быть и местью, и возмездием, нелегко отличить одно от другого.

А что же дальше? Почему ж тогда ничего заметного не случилось с ним потом, после войны? Михаил Лев так мне ответил: «Это он там был героем, а тут быть героем было совершенно невозможно». Потом, правда, признался, что пожалел о сказанном… Впрочем, на мой взгляд, ничего обидного для Печерского в этом нет. Советская повседневная жизнь оказывала сильное давление на человека. Да что там Печерский, если сталинские маршалы, по словам Бродского (о Георгии Жукове), «смело входили в чужие столицы, но возвращались в страхе в свою».

Сказанное — правда, но не вся правда. Не тот он был человек, чтобы смириться перед обстоятельствами, просто невозможно в это поверить. Могу предположить иное — Печерский оставлял силы для главного, а главным в его жизни после войны было донести свидетельство о Собиборе. С этим он жил все отпущенные ему послевоенные 45 лет, пытаясь достучаться до людей, свидетельствуя о пережитом.

«Я, конечно, очень устал, совсем обессилел, — признавался Александр Печерский в письме Михаилу Леву от 6 ноября 1985 года, делясь с другом, сколько сил уходило на то, чтобы озвучить свидетельство о Собиборе. – Я понимаю, что это нужно. Люди должны знать правду о фашизме и понимать, что фашизм это действительность, а не выдумка евреев». Почти семь десятилетий минуло с той поры, а эту аксиому все еще нужно повторять, и, боюсь — благодаря расплодившимся «ревизионистам-отрицателям» Холокоста — еще громче, чем прежде.

В архиве Михаила Лева, как уже говорилось, сохранилась обширная переписка Печерского с выжившими  узниками Собибора. Они писали ему, присылали книги и вырезки, в том числе и из-за границы, куда его ни разу не выпустили, даже на премьеру снятого о нем в Голливуде сериала. Печерский отдавал полученные тексты (за свои скромные средства) в перевод и внимательно прочитывал, строго следя за тем, чтобы о восстании не просочилась никакая неправда. Ощущал себя отцом выжившим благодаря ему солдатам – узникам Собибора, собирал их всех у себя. Использовал каждую возможность рассказать о Собиборе – в школах, библиотеках, радовался, если удавалось попасть в печать.

Симон Визенталь в книге «Убийцы среди нас» вспоминает слова эсэсовцев, обращенные к заключенным – «никто из вас не останется в живых, чтобы свидетельствовать, а если какие-то единицы и останутся, то мир им не поверит». Ему вторит Примо Леви — другой свидетель Холокоста — в книге «Канувшие и спасенные». По его словам, одна и та же мысль преследовала заключенных в их ночных одинаковых снах – они возвращаются и рассказывают близким о перенесенных страданиях, а собеседник не слушает или поворачивается спиной и уходит. Возможно, этот кошмар снился и Печерскому.

По Примо Леви те, кто прошли через лагерь, делятся на две противоположные категории – на тех, кто молчит, и тех, кто говорит. Эти, вторые, считают свидетельство главным в их жизни. Они — свидетели события века — и выжили для того, чтобы свидетельствовать. При этом Леви сокрушался, что выжившие — не настоящие свидетели, а «по большей части придурки», имея ввиду, что из нацистский ад пережили лишь занятые на хозяйственных работах заключенные, тогда как «настоящие» — погибли в газовых камерах[ix].

Александр Печерский и в этом смысле был «настоящим свидетелем». Печерский жил, чтобы свидетельствовать. Не только после, но и до, и во время восстания. Возможно, целью восставших было не только спастись, но и донести до мира правду. Во всяком случае, всю послевоенную жизнь он воспринимал свое свидетельство как миссию и в меру человеческих сил ее выполнял. И это, как говорится, многое в его жизни объясняет.

До Собибора

Я раньше думал: «лейтенант»

звучит: «Налейте нам!»

И, зная топографию,

он топает по гравию.

Война ж совсем не фейерверк,

а просто трудная работа,

когда, черна от пота, вверх

скользит по пахоте пехота.

(Михаил Кульчицкий)

 

Повестка в первый день войны

Повестка о призыве в действующую армию, как я узнал от дочери Александра Печерского Элеоноры, пришла ему в шесть часов вечера в первый день войны. О жизни героя до этого события известно немного, расскажу, что удалось выяснить.

В Ростов-на-Дону семья Арона и Софьи Печерских перебралась из Кременчуга в 1915 году, когда их младшему сыну было шесть лет. Переезд объяснялся тем, что шла Первая мировая война, к городу приближался фронт. Помимо Александра, с ними были его старшие брат Константин (1907 года рождения) и сестра Фаина (1906 года рождения), младшая – Зинаида родилась уже после революции, в 1921 году. Согласно семейному преданию, переданному мне племянницей Печерского, дочерью Фаины Верой Рафалович, переезд был вызван опасением погрома.

Новороссийская губерния с центром в Кременчуге стала первым официальным приютом евреев в России, где они получили право жительства, и даже справочная книга, откуда взяты эти цифры, содержит календарь из двух частей — русской и еврейской. В октябре 1905 года соседи-черносотенцы пытались лишить их этого права, устроив жестокий погром, продолжавшийся целых три дня, больше ста человек было убито и ранено. В год, предшествовавший рождению Александра, в Кременчуге жили 37 тысяч евреев.

На сохранившей фотографии супруги Печерские – благополучная пара, одетая по моде и явно принадлежащая к «эксплуататорскому», как сказали бы в послереволюционные годы, или, скорее, говоря нынешним языком, «креативному» слою. По словам Веры Рафалович, Арон Печерский имел юридическое образование и был до революции помощником присяжного поверенного. Что делал после – точно не известно, возможно, был адвокатом либо выполнял иную юридическую работу. Михаил Лев вспоминает рассказ Печерского, что тот давал людям юридические советы, помогая в составлении жалоб. Элеоноре Гриневич, напротив, помнится, что ее дед был фотографом.

Все дети в семье Печерских были музыкальны, мечтали стать актерами. Александр одновременно со средней школой с 1925 года учился в музыкальной по классу фортепьяно, правда, инструмента в доме не было — жили бедно. «С 1931 до 1933 года после школы служил в армии, с 1936 года инспектором хозчасти в финансово-экономическом институте. С 1931 года играл в самодеятельном драматическом коллективе, ставил небольшие пьесы, писал для них музыку», — рассказывал Печерский в письме от 16 апреля 1962 года Валентину Томину, в то время собиравшему материалы для книги «Возвращение нежелательно».

С будущей женой, голосистой красавицей-казачкой Людмилой Замилацкой, Печерский познакомился как раз в этом театральном коллективе, где та пела. Людмила Васильевна уже была до него замужем, развелась. В 1933 году ни с Александром Ароновичем поженились, в следующем году у них родилась дочь. Видно, художественная самодеятельность занимала такое место в их жизни, что согласно детским воспоминаниям Элеоноры, «отец до войны играл в театре». Более того, вполне возможно, что на должности инспектора хозчасти он лишь числился – подтверждением тому является запись в учетной карточке военкомата: «Ростовский финансово-экономический институт, руководитель художественной самодеятельности».

В сохранившихся в Центральном архиве Министерства обороны учетных документах есть сведения о срочной службе Печерского с сентября 1931 года по декабрь 1933 года, демобилизован он был как «ст. писарь-младший командир».

После ухода Александра и Константина на фронт семья осталась в Ростове. В августе 1941 года умер отец, и мать с дочерьми наотрез отказалась эвакуироваться, когда немцы подходили к городу. Еще немного, и они могли бы принять решение остаться и тогда разделили бы судьбу ростовских евреев, расстрелянных в 1942 году в Змиевской балке. Никто не счел нужным официально предупредить евреев о том, что им-то следовало уезжать в первую очередь.

Мне вообще не известны случаи, когда в сорок первом или в сорок втором году при организации эвакуации власти обращались бы к еврейскому населению с призывом уйти от приближающихся германских войск, хотя прекрасно знали, какая судьба его ждет. По счастью, работавший в обкоме комсомола ухажер и будущий муж Зинаиды под страшным секретом открыл им страшную тайну – немцы, оказывается (кто бы мог подумать!), убивают евреев. Только тогда Софья Марковна с Зинаидой уехали в Пятигорск, а остальные – эвакуировались в Новосибирск.

Виноват Пушкин

Эта часть его жизни – с момента призыва до плена — нигде не описана, за исключением указания на то, что в октябре 1941 года Печерский воевал на смоленском направлении. Сам он рассказывал, что служил в штабе батальона, потом в штабе полка. Кем служил?

Пришлось обращаться к архивным данным. Александру Печерскому было 32 года, за его плечами была служба в армии, среднее образование (возможно, неполное, согласно военно-учетным документам – 7 классов), опыт службы писарем.  Все это, вероятно, послужило основанием тому, что грамотного и не самого молодого бойца назначили делопроизводителе, а затем зав. делопроизводством 596 КАП. В сентябре 1941 года он был аттестован как техник-интендант второго ранга[x]. Как можно выяснить из издания Военно-научного управления Генштаба «Боевой состав Советской армии (июнь-декабрь 1941 года)», 596 корпусной артиллерийский полк (КАП) относился к 19 армии[xi]. С июля и до начала сентября эта армия участвовала в Смоленском сражении, в октябре – в Вяземской оборонительной операции, покуда не оказалась в окружении. Армия была разгромлена, но окруженные войска за две недели сопротивления под Вязьмой задержали продвижение группы «Центр» и, может, тем самым спасли Москву.

«Из одного окружения выходим, в другое попадаем», — рассказывал Печерский о событиях той осени. «Мне и небольшой группе поручили выносить из окружения комиссара полка, который был тяжело ранен, — писал он Валентину Томину. — Нашу группу возглавлял политрук т. Пушкин, но он имел глупость пригласить в землянку, когда мы были на отдыхе, двух гражданских с тем, чтобы кое-что узнать, и через полчаса нас окружили и забрали». Комиссар скончался от полученных ран, а они попали в плен.

Это случилось 12 октября 1941 года. В ночь с 12 на 13 октября 19 армия перестала существовать как оперативное соединение. По некоторым данным, за предшествующие пять дней армия потеряла только убитыми около 20 тысяч человек.[xii]

О дальнейшем Печерский не любил вспоминать. Можно только гадать, каким чудом прошел он так называемую селекцию, обычно проводившуюся сразу после пленения согласно печально известному Приказу о «комиссарах» от 6 июля 1941 года и директивы вермахта «О поведении войск», предписывавших немедленное уничтожение «политработников», «большевистских подстрекателей, партизан, саботажников, евреев».

Эту сцену можно вообразить по фильму «Судьба человека». Там военнопленных построили у церкви, и немец крикнул: «Коммунисты, комиссары, офицеры и евреи!», после чего из строя вывели нескольких человек и расстреляли.

Я потому вспомнил эпизод из фильма, а не из лежащего в его основе знаменитого шолоховского рассказа, что его режиссер Сергей Бондарчук в этой сцене оказался правдивее Шолохова. В рассказе лагерная селекция изображена с принятой в советское время «политкорректностью». Эсэсовцы, когда «начали отбирать вредных им людей», о евреях не спросили, «спросили, кто коммунисты, командиры, комиссары, но таковых не оказалось». Немцы у Шолохова почему-то избегают это слово, будто зная о невозможности его употребления в газете «Правда», где впервые увидело свет шолоховское творение. Правда, дальше слово все же сказано, и вот в каком контексте: «Только четырех взяли из двухсот с лишним человек. Одного еврея и трех русских рядовых. Русские попали в беду, потому что все трое были чернявые и с кучерявинкой в волосах».

Тут Шолохов прав — судя по воспоминаниям выживших, иногда за евреев принимали и грузин, и армян. Могли, конечно, и русских, если «с кучерявинкой в волосах». Но вот почему они «попали в беду», писателем объяснено, а почему — «один еврей» из шолоховского рассказа и все остальные евреи, убитые в ту войну, — об этом ничего не сказано, как будто так и должно было быть.

…Если бы Печерский был разоблачен как еврей, все могло быть иначе. Можно предположить, что этого не случилось по нескольким причинам — не имел ярко выраженных национальных черт во внешности плюс правильная русская речь, артист как никак, да и товарищи могли помочь не выделяться из общей массы, такое нередко бывало.

Фактически взятые в плен солдаты-евреи — первая жертва Холокоста. В Германии до 1939 года Холокоста как такового не было, пусть с началом войны преследования евреев там, конечно, возросли, но по-настоящему все началось в СССР 22 июня 1941 года.  Именно на восточном фронте нацистам стало ясно, что можно убивать десятки тысяч евреев одновременно, раньше им и в голову не приходило, что такое возможно. К тому же оказалось, что к этому можно привлечь тысячи местных помощников. До так называемого «окончательного решения» оставалось еще целых полгода, а Холокост уже начался, и первыми под его каток попали, как уже говорилось, евреи-военнопленные.

По подсчетам Павла Поляна, попав в плен, советский солдат умирал с вероятностью 60 процентов — если он не еврей, и 100 — если еврей. Немцы уничтожили до восьмидесяти тысяч военнопленных евреев, причем чаще всего свои предавали своих, и вынести это было едва ли не труднее всех физических мук.

К слову сказать, военнопленные евреи из Западной Европы находились, как и другие их соотечественники, под защитой женевских конвенций 1899 и 1907 годов. Военнопленные же из СССР были выведены из-под действия международного права — Советский Союз к конвенциям не присоединился. Впрочем, одним только неприсоединением нельзя объяснить то, почему у всех советских военнопленных были столь малые шансы на выживание. Судя по всему, немцы предпринимали все возможное, чтобы сократить их число, политика голода была намеренной, чтобы решить вопрос простейшим образом — нет человека, нет проблемы. Правда, к тому добавлялось вполне объективное обстоятельство: немцы просто не могли себе представить, что к ним в плен попадет такое количество советских солдат, не были к этому готовы. Впрочем, последнее ни в коей мере не может служить оправданием преступлений против советских воеенопленных.

За всю войну, по германским данным, в плен захвачено свыше пяти миллионов советских солдат и офицеров, по советским официальным  – менее четырех, тоже немало. Почему так много? Выскажу самое очевидное: в начале войны — не умели воевать. К тому же — по известным причинам — боялись отступать даже тогда, когда это было оправданно. Наконец, были и такие воины, кто воевать не хотел вовсе, в душе предпочитая «немецкий порядок» советской власти.

Между прочим, спустя два дня после пленения Печерского, при выходе из окружения в плен попал тяжелораненный командующий 19 армией генерал-лейтенант Федор Лукин. Воевал он героически, но в плену, где пробыл три с половиной года, вел себя, как бы помягче выразиться, неоднозначно. Как выяснилось из опубликованного протокола его допроса от 14 декабря 1941 года, генерал уверял немцев в том, что большевизм  «чужд русскому народу». «Коммунисты, — по его словам, —  пообещали крестьянам землю, а рабочим — фабрики и заводы, поэтому народ поддержал их. Конечно, это было ужасной ошибкой, поскольку сегодня крестьянин, по сравнению с прошлым, не имеет вообще ничего. В лучшем случае, колхозник в Сибири получает 4 кг хлеба в день, а средняя зарплата рабочего 300- 500 рублей в месяц, на которую он ничего не может купить. Когда нечего есть и существует постоянный страх перед системой, то конечно, русские были бы очень благодарны за разрушение и избавление от сталинского режима»[xiii]. Он также поинтересовался, не собираются ли немцы создать альтернативное русское правительство, а после рассказал немецким офицерам о формировании 150 новых стрелковых дивизий, о числе ежедневно выпускаемых танков «Т-34» и «KB» и самолетов.

…О жизни Печерского в лагерях для военнопленных в Вязьме и Смоленске ничего не известно, за исключением того, что в одном из них он заболел брюшным тифом. В архиве Еврейского антифашистского комитета сохранилась запись Печерского, сделанная в сентябре 1945 года, где он пишет: «С октября по январь питались только дохлой кониной в любом её состоянии, и вонючую варили. На шестьсот человек ведро муки и вареная дохлятина. Это все. Хлеба не давали. При таком питании тиф был неизбежен». Больных обычно расстреливали, но он ходил на утренние и вечерние построения и благодаря этому остался в живых. Вероятно, следы перенесенной болезни позволили до поры скрывать национальность. Немцы в лагерях ни на минуту не оставляли поиск евреев, но к больным предпочитали не приближаться.

В мае 1942 года Печерский вместе с четырьмя товарищами бежал из плена. В тот же день они были пойманы и отправлены в штрафную команду в город Борисов, куда собирали беглецов из лагерей для военнопленных, из гетто и других подозрительных лиц. Им повезло, их не расстреляли, а отправили в Минск.

У Печерского были все шансы погибнуть и почти ни одного, чтобы выжить. Он столько раз чудом оставался в живых, что кажется, будто судьба хранила его для будущего подвига. В Минске, казалось, лимит везения был исчерпан. Здесь всем пришлось пройти процедуру медицинского осмотра, тут-то и было обнаружено, что Печерский и еще восемь человек — евреи. Вместе с другими выявленными «недочеловеками» он был посажен в «еврейский погреб».

«В Минск прибыли 10 августа 42 года, — из записи рассказа Печерского в Еврейском антифашистском комитете. — 11/VIII – медосмотр. Русские врачи осматривали. Решающим был один признак (фаллус). Среди 2000 примерно – нашли 8 евреев. 8 – это точно. Всех 8-рых повели на допрос. — Признаете себя евреем? – Кто не признавался, тех били плетьми, пока не добивались признания. Всех посадили в «еврейский подвал». Продержали до 20 августа. Подвал – абсолютно темный. Там же оправлялись. Еда – через день 100 гр. хлеб и кружка воды»[xiv].

И всем, представьте, удалось избежать расстрела. Видимо, это объяснялось тем, что к лету 1943 года немцы перешли от неорганизованных расстрелов к плановому уничтожению людей. Некоторых перед смертью принуждали трудиться на благо рейха. Видимо, эсэсовские части в Минске испытывали нужду в каких-то хозяйственных работах, и потому всех разоблаченных отправили в арбайтлагерь СС на улице Широкой.

«В Минске немцы узнали, что я являюсь евреем по национальности, и я был направлен в Минский СС-арбайтслагерь, где содержались евреи и русские, которых направляли туда за связь с партизанами, отказ от работы и другие подобные действия», — это из протокола допроса Печерского на предварительном следствии по киевскому делу.

По совету одного из старожилов в арбайтслагере Печерский выдал себя за столяра, хотя, по его собственному признанию, рубанка в руках не держал. Что такое арбайтслагерь, лучше всего описано в пронзительном романе Виталия Семина «Нагрудный знак OST», если хотите узнать – есть смысл прочесть. Сам же Печерский в сентябре 1945 года описывал Минский лагерь следующим образом: «В лагере – 300 гр. хлеба в день. Хлеб с опилками и 1 раз в день так называемый суп: гнилая картошка в шелухе и немного крупы (неочищ. гречиха). Работали от рассвета дотемна. Отводили на различн. объекты, охраняли усиленно. Жили тем, что воровали у немцев, что только возможно: хлеб, продукты. Комендант Вакс не мог прожить дня, не убив кого-нибудь. Иначе он просто заболевал. Посмотрел ему в лицо – это садист: высокий, худой, угол верхней губой вздрагивает, левый глаз налит кровью. Вечно пьян, в мутном похмельи».

Там он провел год с небольшим, с августа 1942 года до 18 сентября 1943 года. В этот день в четыре утра его подняли с нар, выдали триста граммов хлеба и в колонне таких же, как он, отвели на вокзал, объявив, что отправляют на работу в Германию. Их погрузили в эшелон, отправлявшийся в Собибор.

«Пятая печать»

Помню венгерский фильм режиссера Золтан Фабри с таким названием, в котором использован образ из Откровения Иоанна Богослова «И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных…» На экране осенью 1944 года в маленьком кабачке в Будапеште собираются четыре приятеля. За стенами кабачка бушует мировая война, свирепствует тайная полиция, друзья же хотят быть в стороне от всего этого. Тем не менее, по доносу их арестовывают и ведут в пыточную камеру. Там на кресте распят истекающий кровью человек, и им объясняют: каждый, кто два раза ударит подвешенного, будет немедленно отпущен на свободу. И что же? Один из них, подойдя к жертве, падает, не в силах поднять руку, другой сам бросается на мучителей, и лишь третий превозмогает себя и наносит требуемые удары, его выпускают, и он в шоке бредёт по улицам. Правда, в фильме ему находится оправдание, но в реальной действительности люди, поставленные перед подобным выбором, выбирали жизнь безо всяких там уважительных причин.

…Читая материалы киевского процесса (к этому уголовному делу, как обещал, буду еще не раз возвращаться), невозможно было не обратить внимание, как много сходного с Печерским было в судьбах обвиняемых – разумеется, до того момента, как они встретились на «фабрике смерти», как говорится, по разные стороны баррикад. Поскольку суд разбирался в обстоятельствах жизни каждого из них, то об их пребывании в лагерях для военнопленных них мне известно куда больше, чем о том же периоде жизни героя этой книги.

В своих показаниях обвиняемые юлили, как только могли, и только в одном вопросе у меня не было сомнений в их искренности – там, где они говорили о нечеловеческих условиях в этих лагерях. У большинства из них, как и у многих других «травников», первая станция на пути в Собибор – лагерь для военнопленных Хелм в Польше, он же шталаг 319. Почти все они в холодную зиму 1942 года оказалось в этом лагере, который согласно Википедии был на первом месте из всех шталагов по числу в нем погибших (около 90 тысяч). Его узники жили под открытым небом на голой земле, огороженной колючей проволокой. Заключенных почти не кормили, утром и вечером давали только воду, днем – суп из брюквы и шпината и буханку несъедобного хлеба, одну на шесть человек. Все подсудимые упоминали о… случаях людоедства. Как говорил один из них, «волосы встают дыбом, как только вспоминаю, не зря голова покрылась сединой, а лицо морщинами, о людоедстве советских людей».

Советский человек не мог быть людоедом. Тем не менее, этим страшным фактам есть немало подтверждений. Советую почитать книгу Арона Шнеера «Из НКВД в СС и обратно (из рассказов штурмбанфюрера)», где рассказывается, что часто пленные сами убивали людоедов либо передавали их немцам, которых те вешали, предварительно фотографируя, а эти снимки использовали в пропагандистских целях[xv].

Но, в основном, конечно, люди умирали от голода и болезней – пленные ели кору, листву, траву, набрасывались на отбросы, рылись в мусорных баках, воду собирали по лужам. Массовые заболевания – не только вследствие голода и холода, но и антисанитарии — холеры, тифа, дизентерии. По одному из свидетельств, вшей было столько, что казалось земля дышит. Каждое утро на фургонах вывозили по двести мертвецов. Выживших же постепенно превращали в зверей и, в конце концов, некоторых, кажется, превратили.

На этом месте следует немного остановиться, поскольку рассказанные леденящие  кровь подробности показывают, какой сложный выбор стоял перед ними. По мнению американского историка Питера Блэка, перед теми, кто попал в плен в ту зиму, стоял выбор между жизнью и смертью. В доказательство он приводит следующие цифры: в период с 22 июня 1941 года по февраль 1942 года около двух миллионов советских солдат погибло в немецком плену, из них 600 000 расстреляно, а остальные 1400000 умерли от голода и холода[xvi]. Спасение от убийства голодом предлагалось тем, кого собирались сделать соучастниками преступления – Холокоста.

Весной 1942 года в Хелме шла вербовка в упомянутую мною школу СС в Травниках. «Немецкий офицер обходил ряды и указывал на того или иного, приказывая выходить из строя, — давал показания один из подсудимых на киевском процессе. — В число таких лиц попал и я. Отобрали несколько десятков человек. Куда мы предназначались, мы не знали, да и не интересовались этим вопросом, так как нам было все равно куда, лишь бы вырваться из этого ада»[xvii]. Правда, он умолчал о последующем обязательном собеседовании, в ходе которого надо было правильно ответить на ряд вопросов и прежде всего об отношении к евреям. После этого наступал момент выбора, надо было заполнить анкету и подписывать обязательство к службе.

Что собой представляли эти документы? На бланке анкеты, отпечатанной на русском и на немецком языке, ставился номер, а в левом верхнем углу приклеивалась фотография рекрута, под которой ставился отпечаток большого пальца. Каждая анкета заканчивалась специальным заявлением об отсутствии предков-евреев, расписывались будущие «травники» и под такими словами: «Мы, военные заключенные, вступаем в германские отряды СС для защиты интересов Великой Германии».

Между прочим, рекрутируя в лагерях для военнопленных, немцы нарушали международное право, а именно международные конвенции, устанавливавшие категорический запрет на привлечение военнопленных к участию в боевых действиях против собственной страны. Но если бы это было единственным нарушением законов ведения войны со стороны Германии! Напомню, каждое пленение начиналось с выявления и немедленного расстрела коммунистов, евреев и политработников, остальных ждало бесчеловечное отношение.

Интервью Льва Симкина в издании «New Tames»

Интервью с автором книги о восстании в польском концлагере Собибор

14 октября — 70 лет со дня восстания в концлагере Собибор, одной из «фабрик смерти» в Польше, предназначавшихся нацистами для «окончательного решения еврейского вопроса». В Москве к этой дате вышла книга об Александре Печерском, который возглавил восстание и организовал побег заключенных. The New Times поговорил с автором книги «Полтора часа возмездия» доктором юридических наук Львом Симкиным

 

DSC_4935_bw.jpg

 

Автор книги “Полтора часа возмездия»Лев СимкинАвтор книги “Полтора часа возмездия»Лев Симкин

Недавно сообщили, что президент РФ поручил увековечить память участников восстания в Собиборе. Почему это стало возможно только сейчас, спустя 70 лет?

Про восстание в Собиборе в СССР никто, кроме, может быть, историков, не знал. Вот Бухенвальд был известен — вспомним песню в исполнении Муслима Магомаева «Люди мира, на минуту встаньте». Почему? Да очень просто. В Собиборе были евреи, для уничтожения которых лагерь был выстроен. КПСС и прежде замалчивала геноцид евреев на оккупированной территории. За всю войну в сводках Совинформбюро не было ничего или почти ничего о гетто и массовых убийствах евреев. В советских листовках, разбрасываемых над оккупированной территорией, не было ни слова о помощи еврейскому населению.

В 1947 году по команде ЦК был рассыпан набор «Черной книги»: свидетельства о преступлениях нацистов против евреев собирали по инициативе Альберта Эйнштейна. Там был и очерк о Собиборе, его написали Вениамин Каверин и Павел Антокольский. В докладной записке секретарю ЦК Андрею Жданову нецелесообразность издания объяснялась так: «У читателя невольно создается впечатление, что немцы воевали против СССР только с целью уничтожения евреев». Сейчас много говорят о ревизионистах, отрицающих Холокост, но ведь первыми «отрицателями» были советские пропагандисты. В 1945 году в Ростове-на-Дону, где Александр Печерский рос и учился, небольшим тиражом вышла лишь его брошюра «Восстание в Со­бибуровском лагере». Слово «еврей» в ней по цензурным соображениям не упомянуто ни разу.

Жизнь в письмах

В своей книге вы пишете, что всю послевоенную жизнь Печерский посвятил сохранению памяти о восстании в Собиборе. Почему это было так важно для него, если он знал, что обнародовать собранные свидетельства практически невозможно?

Собибор, как и другие лагеря смерти, строился в условиях абсолютной секретности, располагался в глухом месте, и эсэсовцы рассчитывали на то, что об их злодеяниях никто никогда не узнает, а если узнает, то не поверит. Итальянский писатель Примо Леви в книге «Канувшие и спасенные» писал, что заключенных концлагерей в их ночных снах преследовал одинаковый кошмар — они возвращаются домой и рассказывают о перенесенных страданиях, а собеседник не слушает или поворачивается спиной и уходит. Думаю, это чувство было знакомо и Печерскому. Он переписывался с выжившими собиборовцами, собирал их свидетельства, они присылали ему книги и вырезки, в том числе и из-за границы, куда его, кстати, так ни разу не выпустили — даже на премьеру телевизионного фильма «Побег из Собибо­ра» в 1987 году, который был снят о нем в Голливуде режиссером Джеком Голдом. Тем не менее Печерский использовал любую возможность рассказать о Собиборе, выступал в школах, в библиотеках. Радовался, если удавалось попасть в печать — он вел активную переписку с журналистами и историками.

В Собиборе погибло много голландских евреев, и потому Александра Печерского очень хорошо знают в Нидерландах, в тамошних публикациях его называли «героем нашего времени». Его обширная переписка с бывшими узниками лагеря хранится в Музее Холокоста в Вашингтоне, ее передал туда друг Печерского Михаил Лев.

Наверное, в Израиле его тоже хорошо знают?

Да, в 60-е годы им заинтересовались израильские журналисты. Надо сказать, в Израиле долгое время стыдились Холокоста, того, что евреи якобы не сопротивлялись и позволяли вести себя на убой. Израильтяне видели себя как полную противоположность забитому галутному еврею ( «галут» на иврите — «изгнание»). Отношение к Холокосту во многом изменилось лишь после суда над Эйхманом в 1961 году.

Лазарь Любарский, «отказник», рассказывал мне, как они с Печерским однажды читали письмо из Израиля (этот эпизод есть в книге), и присутствовавшая при этом жена Печерского Ольга Ивановна вдруг обрушилась на мужа: «Что ты тут сидишь, давай уедем. Там твой народ, там тебя признают!» Он в ответ на нее только цыкнул, притом что они очень тепло друг к другу относились. Да, он ощущал себя советским человеком. То довоенное поколение евреев, которое выросло при советской власти, за чистую монету принимало идеи интернационализма. Печерский не был верующим иудеем, ему пришлось вспомнить о своем происхождении тогда, когда в плену его отделили от других военнопленных и отправили на «фабрику смерти».

Подвиг или вина?

Вашему герою удалось побывать в Собиборе после войны?

Когда в 60–70-е годы о Собиборе стали говорить, разумеется, без упоминания Холокоста, на одно из мероприятий пригласили Печерского. В польских газетах сообщалось, что он выступил на митинге — после польского министра. Однако Печерского там не было, его не выпустили за границу. Выступление было заранее подготовлено и передано «польским товарищам». Самому же несостоявшемуся оратору сообщили, что он не едет ни в какую Польшу, перед самым вылетом в Варшаву. Представляю, как ему было обидно — он мечтал побывать в Собиборе на протяжении всех послевоенных лет, но этого так и не случилось.

У него были награды за восстание?

Нет. Этому обстоятельству всегда удивлялись иностранцы и спрашивали, не является ли причиной тому «пятая графа». Печерский уходил от прямого ответа — говорил, что не считает себя героем, поскольку лишь исполнял свой долг.

Другие награды у него были — в основном те, которые после войны давали ветеранам к юбилейным датам. В 1951 году до него добралась медаль «За боевые заслуги», которой его наградили еще во время войны. Лазарь Любарский в 1968 году написал письмо председателю Президиума Верховного Совета СССР Николаю Подгорному с предложением присвоить Печерскому звание Героя Советского Союза. На одном из допросов Любарского в 1972 году следователь достал из сейфа копию этого письма со словами: «Вы что, сами не понимаете, что это абсолютно невозможно?»

Александр Печерский умер 18 января 1990 года. Но и посмертно его не наградили, хотя пребывание в плену перестало быть позорным пятном. До самой смерти он вынужден был оправдываться. В архи­ве Михаила Лева сохранилась рукописная копия справки: «Дана тех. инт. 2 р. Печерскому А. А. в том, что он находился в 15 отдельном штурмовом стрелковом батальоне на основании директивы Генерального штаба КА от 14.06.44 г. за № 12/ 309593. Свою вину перед Родиной искупил кро­вью. Командир 15 ОШСБ гв. майор Андреев. Нач. штаба гв. к-н Щепкин. 20 августа 1944 г. № 245». Лев вспоминал, что Печерский не любил вспоминать о своей службе в штурмовом стрелковом батальоне (разновидность штрафбата), куда он попал после побега из Собибора и партизанского отряда — стыдился этого эпизода в своей жизни.

В Сети пишут, что именем Печерского названа одна из улиц его родного города Ростова-на-Дону.

Это неправда, нет в России такой улицы. Улица его имени появилась не так давно в израильском городе Цфате, а памятник в 2012 году был открыт в Тель-Авиве. Да еще в Бостоне установлена стеклянная стела в честь Печерского. Почему подвиг не признавали при его жизни — понятно. Труднее ответить на вопрос, почему в наши дни обелиск в его честь возведен в далеком Тель-Авиве, а где-нибудь поближе — нет. Может, сейчас историческая справедливость по отношению к Печерскому хоть в какой-то мере будет восстановлена.

Николай Сванидзе,  Александр Печерский,  Собибор,  Бойко Коцев 


Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша Подарки для гостей на день рождения малыша

Тоже читают:



Схема системы охлаждения москвича 2141

Как сделать роспись на букву м

Как связать шаль крючком и схема

Маникюр из розового и сиреневого

Схема подключения счетчика авв